Неправда, что современные левые «больше ни с кем не разговаривают».
Они говорят постоянно.
Проблема в том, что почти вся эта коммуникация не производит ни организации, ни коллективного сознания, ни социального конфликта, ни материальных преобразований.
Она производит аудиторию, личную репутацию, профессиональные возможности, рекламные кампании и сообщества культурно однородных потребителей.
У левых двадцатого века были партии, профсоюзы, территориальные отделения, кооперативы, народные дома, культурные кружки, ежедневные газеты, теоретические журналы, политические школы и народные организации. Разумеется, всё это было пронизано иерархиями, догматизмом и огромными ошибками, но у них была одна амбиция: воспитывать людей и завоёвывать коллективную власть.
Новая же цифровая прогрессивно-вок-перформативная сфера обладает огромной способностью к репрезентации и крайне слабой способностью к конкретным действиям и социальным преобразованиям.
Она умеет за шестьдесят секунд объяснить, почему то или иное слово проблематично, но не умеет организовать квартал; умеет сделать подкаст о нестабильной занятости, но редко ставит под вопрос экономическую систему, которая этот подкаст финансирует; говорит от имени меньшинств, молодёжи, трудящихся и окраин, но часто состоит из городских профессионалов, конкурирующих за издательские контракты, консультационные проекты, сотрудничество с компаниями и видимость.
Это не просто «более глупые левые».
Это левые, подчинённые другой системе стимулов.
Алгоритмы вознаграждают узнаваемость, упрощение, антагонизм, эмоции и регулярность публикаций, а не глубину или политическую последовательность. Недавнее исследование логики платформ показывает, например, что некоторые цифровые среды сильнее вознаграждают антагонизм и токсичность, чем уважение и нюансы; другие исследования зафиксировали формирование обособленных сообществ, в которых пользователи потребляют преимущественно контент, совпадающий с их собственными убеждениями.
Идеальный лидер для эпохи соцсетей
Elly Schlein, вероятно, представляет собой высшую точку эстетической трансформации итальянских левых.
Она молода, безупречно владеет коммуникацией в соцсетях, принадлежит к ЛГБТК+-сообществу, говорит на языке новых поколений и стала — пусть даже символически — лицом нового прогрессивного сезона.
И всё же именно здесь проявляется одно из самых больших противоречий современных левых. Пока значительная часть её коммуникации строится вокруг «левой» идентичности и эстетики, по крупным геополитическим вопросам Демократическая партия продолжает голосовать так же, как Giorgia Meloni.
В вопросах военной поддержки Украины и перевооружения Европы, роста расходов на оборону и, во многих других случаях, ключевых внешнеполитических решений, дистанция от «фашистского правительства» оказывалась куда менее радикальной, чем можно было бы предположить по политической коммуникации Демпартии.
Таков парадокс левых эпохи алгоритма: меняются лица, меняется графика, меняются рилсы и карусели, но когда речь заходит о решениях, которые на самом деле определяют расстановку сил на международной арене, зазор конфликта с истеблишментом так и не появляется.
При лидерстве Schlein коммуникация создаёт впечатление «феминистской и ЛГБТКИ+» революции. Реальная же политика гораздо чаще создаёт впечатление системной преемственности с политикой крайне правых.
Платформы корпоративной прогрессивной журналистики (их тысячи, здесь приведены лишь несколько показательных примеров).
Will Media позиционирует себя как ориентир для миллениалов и поколения Z и заявляет о миллионах подписчиков на своих платформах. С 2022 года она объединена с Chora Media в цифровой издательский холдинг, который также реализует проекты, финансируемые компаниями и ассоциациями; помимо редакционного контента, холдинг предлагает членство, мероприятия и работу с сообществом.
Это не доказывает, что контент WILL лжив или лишён ценности. Проблема в другом: способен ли субъект, структурно живущий внутри экономики корпораций, партнёрств и личного бренда, выстроить радикальную критику системы, которая его же и содержит?
Результатом часто становится поучительный и удобный для системы прогрессивизм, который описывает проблемы капитализма как набор инноваций, индивидуальных практик, полезных советов и возможностей для участия.
VD News называет себя медиа новостей и развлечений, но также и продюсерским домом, разрабатывающим коммерческий и редакционный контент для компаний. И здесь проблема не в самом существовании рекламы, характерной для большинства медиа, а в постепенном стирании границ между новостями, развлечением, моральным позиционированием и коммерческой коммуникацией.
Rivista Studio принадлежит Most Media Group наряду с Undici и открыто позиционирует себя на пересечении актуальных событий, культуры, лайфстайла и моды. Это не образовательная платформа для молодёжи, но она хорошо отражает превращение культуры в стиль жизни и тренд. Политика попадает туда чаще как эстетическое или поколенческое явление, чем как материальное столкновение противоположных интересов и классов.
Scomodo возник в 2016 году, заявив о стремлении к социальным и культурным переменам, построил физические сообщества в нескольких городах и продолжает настаивать на территориальном, а не только цифровом измерении своей деятельности.
В то же время проект превратился в «компанию-сообщество», запустил акционерный краудфандинг и в 2025 году получил инвестицию в 200 000 евро от Fondazione Charlemagne.
Это куда более интересное противоречие, чем просто «стать христианскими демократами»: что происходит, когда структура, рождённая для построения культурной автономии, вынуждена превращать участие, сообщество и социальность в экономически масштабируемую модель? Scomodo вполне может стать примером перехода от коллектива к «стартапу-сообществу», и это не отменяет того, что реально было создано на местах.
«Это не политические органы, использующие язык медиа. Это медиапредприятия, использующие язык политики».
Искусственный интеллект не создавал бесплодность подобной журналистики. Он появился тогда, когда значительная часть контента уже писалась так, будто её производит машина: взаимозаменяемые заголовки, предсказуемые структуры, фальшиво-неформальный или тревожный тон, три факта, взятые из чужих источников, заключительная морализаторская фраза — и никакого прямого опыта реального мира. ИИ не заменил журналистов — он показал, сколько контента вообще никогда не нуждалось в интеллектуале.
Инфлюенсеры прав человека и виртуальный активизм (их тысячи, вот несколько показательных примеров).
Cathy La Torre, например, — адвокат, специализирующаяся на антидискриминационном праве, участвовала в создании ассоциаций и правовых сетей и вела конкретную деятельность помимо коммуникации в соцсетях. Главная претензия касается персонализации дела. Когда коллективная борьба всё больше совпадает с лицом, биографией и профессиональным рынком того, кто о ней рассказывает, становится почти невозможно отличить успех самого дела от успеха человека. Личная видимость преподносится как коллективный прогресс; появление на телевидении, продажи книги или кампания с брендом негласно превращаются в политические победы.
Carlotta Vagnoli стала одной из главных фигур итальянского цифрового феминизма — книги, издательские проекты, радиопрограммы, подкасты, театр и появления на телевидении. Именно эта трансформация из цифровой активистки в персону культурной индустрии делает случай показательным: не потому, что профессиональный успех — это вина, а потому, что он демонстрирует, как система умеет интегрировать протест, превращать его в продукт и в итоге использовать как подтверждение собственной открытости.
Скандал вокруг «сестёр по чату»
В 2025 году Selvaggia Lucarelli опубликовала фрагменты материалов расследования. Переписка принадлежала известным «левым» инфлюенсерам и содержала оскорбления, адресованные, среди прочих, Michela Murgia, Liliana Segre, Sergio Mattarella и Cecilia Sala. Самое интересное здесь — не сплетни о том, кто кого оскорбил, а дистанция между публичным и приватным языком. Фигуры, выстроившие свой цифровой авторитет на ответственности за слова, сестринстве, заботе и борьбе с ненавистью, в личной переписке оказывались погружены в тот же самый механизм ненависти, фрустрации, насмешек, сбора компромата, иерархии и словесного насилия, который они приписывают своим противникам.
На мой взгляд, эта переписка не доказывает, что их феминизм — фальшивка.
Она доказывает нечто более банальное и более тяжёлое: политика, сведённая к цифровой репутации, неизбежно порождает репутационную полицию. Когда больше не остаётся организации, способной обсуждать, исправлять, исключать, прощать и брать на себя коллективную ответственность, остаются только закрытые группы, личные альянсы, скриншоты, списки друзей и врагов, кампании по делегитимации и внезапные публичные покаяния.
Chiara Ferragni — ещё один показательный случай, хотя она и не является в строгом смысле интеллектуалкой или «левой» инфлюенсеркой. Тем не менее её долго представляли как символ современности, женской самореализации, прогрессивного предпринимательства, инклюзии и гражданской вовлечённости. Но политический смысл здесь не в том, чтобы решить, «левая» Ferragni или нет. Он в том, чтобы показать, что происходит, когда огромную коммерческую силу принимают за гражданский авторитет. Её не выбирало никакое движение, она не представляла организованное сообщество и ни перед какой базой не отчитывалась. И тем не менее годами часть прогрессивного мира читала её высказывания как политические сигналы — вплоть до того, что проецировала на неё образ возможного культурного антагониста правых.
«Они превращают личный опыт во всеобщие вопросы».
Многие инфлюенсеры выстраивают свой дискурс, отталкиваясь от реального опыта: дискриминации, абьюзивных отношений, болезни, экономических трудностей, проблем идентичности, насилия или исключения. Этот опыт затем превращается в контент и в итоге предлагается как универсальный ключ к пониманию общества.
Но биография — это не автоматически политический анализ.
Личный опыт может поставить вопрос, но не может заменить изучение истории, социальных классов, экономических отношений, институтов и территориальных различий. Результат — политика, состоящая из абсолютизированных свидетельств, в которой право голоса больше не зависит от силы аргументов, а зависит от идентичностной позиции говорящего и от его «позиционирования в соцсетях».
Так возникает парадокс: культура, заявляющая о желании дать голос всем, в итоге делает дискуссию почти невозможной.
Критику интерпретации путают с отрицанием опыта; несогласие с публичной фигурой превращается в нападение на категорию, которую она якобы представляет; просьба привести данные или предложить иную иерархию проблем воспринимается как насилие.
Левые не оживут, найдя более талантливого инфлюенсера, более молодую платформу или новый формат, способный объяснить капитализм за семь слайдов.
«Они оживут тогда, когда перестанут считать видимость формой власти, репутацию — формой последовательности, а аудиторию — сообществом».
Потому что сообщество состоит не из людей, подписанных на одну и ту же страницу: оно состоит из людей, готовых жертвовать, строить, спорить, что-то терять и оставаться вместе даже после «15 секунд среднего внимания».
